1

Тема: Глава 20.Чума на вашу голову

Лондон — город, вечно преследуемый роком. Его всегда сравнивали с Иерусалимом, который так пылко изобличали пророки, а его могучий дух неоднократно пытались укротить словами Иезекииля: “…скажи обмазывающим стену грязью, что она упадет… и бурный ветер разорвет ее” (Иезекииль, XIII.11). В XIV веке Джон Гауэр сокрушался, предсказывая ему близкую гибель, а в 1600 году Томас Нэш написал: “Лондон скорбит, и Ламбет весь в печали; торговцы проклинают день, когда их матери зачали… Так от зимы, от мора и чумы спаси нас, милостивый Боже!” В 1849 году граф Шафтсбери назвал Лондон “Городом чумы”, а один из персонажей оруэлловского романа “Пусть цветет аспидистра” говорит о нем как о “городе мертвых”.

О природе лондонского страха написано многое. Джеймс Босуэлл приехал в город в 1762 году. “Я стал опасаться, не поразит ли меня нервная лихорадка — в этом не было бы ничего удивительного, ибо она уже приключилась со мной после такой же хвори, когда я в последний раз посещал Лондон. Я был весьма угнетен”. В комментарии издателя к выполненному Ларуном изображению уличных торговцев подчеркиваются следы беспокойства на их лицах, в особенности “пустые, испуганные глаза”. В стихотворении Уильяма Блейка “Лондон” рассказчик, гуляя по улицам близ реки, признается: “На всех я лицах нахожу/ Печать бессилья и тоски”1, а затем слышит “плач напуганных детей… вздох солдата-горемыки… проклятие блудницы” и видит “слезы новорожденных”. На иллюстрации, которой поэт сопроводил свое произведение, изображен ребенок, греющийся у огромного костра, который уже сам по себе выглядит символом несчастья. В своем рассказе о чуме 1664 и 1665 годов Дэниел Дефо сообщает, что в городе царят нервное возбуждение и страх. Кто-то сказал о Теккерее: “Похоже, будто город — его болезнь, и он не может удержаться от перечисления ее симптомов” и добавил: “Это еще одна черта, по которой узнаешь истинного лондонца”. В стихотворении Томаса Гуда лондонские камни кричат вслед женщине, скачущей по улицам на коне: “Бейте ее! Кромсайте ее! Пусть брызнут ее мозги! Пусть кровь зальет ее платье!”

В городе всегда было достаточно причин для того, чтобы привести человека в смятение: шум, бесконечная спешка, неистовость толпы. Лондон сравнивали с тюрьмой и могилой. Немецкий поэт Генрих Гейне жаловался, что “этот непомерный Лондон подавляет воображение и угнетает душу”. В “Лондонских воспоминаниях” Хекторна повествуется, как некий солдат в 1750 году предсказал землетрясение и “огромные массы народу потекли из Лондона в провинцию, и все окрестные поля были заполнены людьми, бегущими от обещанной катастрофы”. Несчастного провидца отправили в сумасшедший дом. Однако симптомы страха никогда не сходили на нет. Во времена эпидемий многие горожане умирали попросту от испуга, и было замечено, что в трактатах XIX века часто попадается слово “мрачный” (gloom). Его связывают с туманами, характерными для Лондона, но похоже, что в нем есть и более сокровенный, более тревожный смысл. Ноябрь был излюбленным месяцем лондонских самоубийц, и в дни самого густого тумана “людям, по их признаниям, казалось, будто наступает конец света”. Именно эти слова были употреблены обитателями Уайтчепел-роуд, когда взорвалась пиротехническая фабрика. Эта фраза непроизвольно срывалась у людей с языка точно было какое-то подспудное желание, чтобы все наконец кончилось. После посещения Всемирной выставки в Лондоне Достоевский заметил: “Вы даже как будто начинаете бояться чего-то… вам отчего-то становится страшно. Уж не это ли в самом деле достигнутый идеал? — думаете вы; — не конец ли тут?”1

Смерть всегда была одной из самых ходовых лондонских эмблем. “Пляска смерти” была изображена на стене во дворе собора Св.Павла и постоянно напоминала людям, посещавшим этот собор по делам или ради отдыха, о бренности их существования. В регистрационной книге одного прихода указываются следующие причины смертей, имевших место в течение одного только месяца — июня 1557 года: “опухоль… лихорадка… чахотка… кашель… кровохарканье… сыпь… ушибы… истощение… немощь”. В списках умерших, публиковавшихся в Лондоне каждый четверг, фигурируют люди, погибшие “от сочетания планет”, “от подковы” и “от восхождения огней” — последнее ныне совершенно непонятно; говорится и об “умерщвленных у позорного столба” и тех, кто “умер от нужды в Ньюгейте”. Даже до чумы 1665 года и Великого пожара 1666 года лейтмотив memento mori был “непременным атрибутом церковных дворов XVII века”. “В Лондоне нет здоровых, — жалуется Вудхауз в своей “Эмме”, — да и быть не может”. Герой смоллеттовского “Хамри Клинкера” Мэтью Брамбл страдал в Лондоне от недомоганий, “предостерегающих меня, что мне следует бежать из сего средоточия заразы"2. Веком позже Лондон получил прозвище “Исполинский нарост” — здесь подразумевается жировая шишка, признак скверного здоровья.

В пределах метрополиса часто свирепствовали эпидемии. “Черная смерть” 1348 года уничтожила приблизительно 40 % лондонского населения. Многих хоронили на ничейном пустыре за городской стеной, известном под названиями “Поле прощения” и “Дикий ряд” — теперь это часть Кларкенуэлл-роуд за Чартерхаусом (домом для престарелых, бывшим монастырем картезианского ордена). В XV и XVI столетиях эпидемии “потницы” поражали Лондон по меньшей мере шесть раз; в 1528 году она “набросилась на город с такою яростью, что унесла тысячи жизней всего за пять-шесть часов”. Болота и открытые сточные канавы столицы превратили ее в “комариный рай”, вызывавший “лихорадку”, то есть малярию.

Чума появилась в городе рано: первое заболевание ею зафиксировано в VII веке. Между 1563 и 1603 годами она терзала Лондон пять раз, причем в последнем, 1603 году погубила около тридцати тысяч жителей: “Страх и трепет (двое подручных Смерти) охватили всякого, и слышен был лишь один глас — Tue, Tue, Убей, Убей”, а Уотлинг-стрит походила “на опустелый монастырь”. Опасность угрожала каждому. Никто никогда не был абсолютно здоров в городе, “полном выгребных ям и канав, мерзости и зловония”, грязном и источающем “ядовитые миазмы”. Лондон превратился в настоящий рассадник болезней. Но ни один эпизод в истории Лондона не мог подготовить его жителей к событиям, развернувшимся здесь в роковые годы с 1664-го по 1666-й.

Были предвестия катастрофы. В 1658 году Уолтер Костелло писал: “Если пламя не превратит в пепел этот город, а также и твои кости, считай меня лжецом навсегда. О Лондон! Лондон!” Спустя год в квакерском трактате, озаглавленном “Видение будущего Лондона”, появилось пророчество: “А в самом граде, и пригородах его, и во всем, что ему принадлежало, возжегся огонь; но неведомо было, как это случилось даже в самых прекрасных его местах, и огонь был в основаниях зданий, и никто не мог угасить его”. В своем труде “Монархия или не монархия”, вышедшем в 1651 году, лондонский астролог Уильям Лилли поместил загадочную гравюру, “представляющую, во-первых, людей на извилистых улицах за рытьем могил; а во-вторых, великий город в огне”. Вацлав Холлар отметил бодрость и энергичность жителей в 1647 году, но, вернувшись в город в 1652-м, нашел, что “лица у всех изменились, стали недобрыми и меланхолическими, словно под действием злых чар”. Мамаша Шиптон, знаменитая прорицательница, предсказывала большой пожар, а некий квакер ходил по Варфоломеевской ярмарке обнаженный, водрузив на голову сковороду с горящей серой, и предвещал беду. Какой-то человек в узком переулке близ Бишопсгейта уверял толпу, собравшуюся вокруг него, что “призрак здесь указывал на дома и на землю”, ясно давая понять, что “на сем погосте будет похоронено множество людей”.

Неподалеку от Госуэлл-роуд есть местечко под названием Маунт-миллс. Теперь там пустырь, который используется как автостоянка. Странно обнаружить в этом районе Лондона клочок явно ничейной земли. Ответ на вопрос, откуда он взялся, дает история. Согласно “Дневнику чумного года” Дэниела Дефо, именно здесь, “за Госуэлл-стрит, близ Маунт-милл… без разбору похоронили очень много людей из приходов Олдерсгейт, Кларкенуэлл и даже из-за городской стены”. Другими словами, здесь была общая могила, куда во время Великой чумы 1664 и 1665 годов доставляли на специальных телегах — “труповозках” — тысячи мертвых тел и сбрасывали их в огромную яму.

По величине могила на Маунт-миллс сравнима с общей могилой в Хаундсдиче, имевшей сорок футов в длину, шестнадцать в ширину и двадцать в глубину, — в этой последней было захоронено более тысячи человек. Некоторые тела “оборачивали полотном, другие — тряпьем; но были и почти голые, а с иных сваливалась и та жалкая одежда, что была на них надета, когда их скидывали с телеги”. Были сообщения о живых, которые в приступе отчаяния бросались на груды мертвых тел. Совсем близко от Хаундсдичской ямы был трактир “Пирог”, и пьяные, заслышав ночью громыханье “труповозки” и звон железного колокольчика, подходили к окну и издевались над всеми, кто оплакивал умерших. Они употребляли “богохульные выражения” — такие, как “Бога нет” и “Бог — это дьявол”. Один возчик, когда у него в телеге были мертвые дети, “имел обыкновение кричать: “А вот кому мальчиков, бери пятерых за шестипенсовик!” — и поднимал ребенка за ногу”.

Пустырь на Маунт-миллс не застроен и по сию пору.

Все эти сведения взяты из хроники Дефо. Во время трагедии ему было всего лишь шесть лет, поэтому в основном он передает чужие рассказы, но существуют и отчеты современников, из которых можно почерпнуть дополнительную пищу для размышлений. Любой наблюдатель, решивший посетить зачумленный город, в первую очередь заметил бы необыкновенную тишину: по улицам ездили только “труповозки”, а все лавки и рынки были закрыты. Те, кто не сбежал, сидели по домам, и на реке было пустынно. Если кто-нибудь отваживался выйти под открытое небо, он шел посередине, по водостоку, держась подальше от зданий и избегая случайных встреч. Стояла такая тишь, что по всему Старому городу было слышно, как журчит вода под мостом. На перекрестках и главных улицах пылали огромные костры, и их гарь мешалась с запахами мертвых и умирающих. Было похоже, что жизнь в Лондоне кончилась.

Чума началась в приходе Сент-Джайлс под самый конец 1664 года. Теперь полагают, что инфекцию занесли в город черные крысы — они же корабельные, или домашние (rattus rattus). Эти Эти крысы — исконные обитатели Лондона: их кости были обнаружены при раскопках на Фенчерч-стрит в слоях, относящихся к IV веку. Возможно, они приплыли из Южной Азии на римских кораблях и с тех пор больше не покидали города. Суровые холода в начале 1665 года некоторое время препятствовали распространению заразы, но к весне списки усопших стали удлиняться. В июле чума проникла в Лондон из его западных пригородов. Лето было сухим и жарким, погода стояла совершенно безветренная. На покинутых улицах росла трава.

Священник Джон Аллин остался в городе и отправил много писем знакомым, находящимся на безопасном расстоянии; эти письма приведены в “Неизвестном Лондоне” У. Дж. Белла. 11 августа Аллин писал: “Меня тревожит то, что болезнь подбирается все ближе с каждой неделей; они даже устроили рядом с нами новое кладбище”."Они” — это неведомые представители власти, столь же неопределенной, сколь и могущественной; “они” всегда фигурировали в разговорах и письмах лондонцев. Через тринадцать дней: “Я, Божьей милостью, еще здоров в этой юдоли смерти, а смерть все ближе и ближе: нас разделяют лишь несколько домов, и из окна моей кельи видна постоянно разверстая могила”. На следующей неделе, в начале сентября, он описал “унылый и почти непрерывный, почти повсеместный колокольный звон”. Только этот звон и нарушал тишину. В том же письме он сообщил, что его брат как-то утром вышел из дому, а возвратившись, обнаружил у себя “затверделость под ухом, которая затем обратилась в опухоль, так и не прорвавшуюся и удушившую его; он умер в ночь на прошлую пятницу”. Пять дней спустя Аллин написал о подступающей болезни: “Она у соседей по обе стороны от меня и под одной со мною крышей… В эти три дня видел угольные костры на улицах примерно у каждой 12-й двери, но это не отвратит Божьего гнева”. Он явно едва сдерживает волнение. Только в середине сентября дожди немного смягчили палящую жару, однако после наступившего в связи с этим краткого облегчения чума разбушевалась снова.

Джон Аллин рассказывает о шести врачах, которые вскрыли зараженное тело, считая, что нашли средство от болезни, — “говорят, что все они умерли, причем почти все перед этим впали в безумие”. Шесть дней спустя последовало сообщение о “предсказании одного ребенка, что чума будет усиливаться, покуда не умрет 18 317 человек в неделю”. Ребенок умер. Однако количество смертей стало уменьшаться. В последнюю неделю февраля 1666 года были зарегистрированы только 42 летальных исхода, тогда как в сентябре 1665 года умирало более чем по восемь тысяч человек еженедельно.

Книга Дефо рисует Лондон как живое, страдающее существо, а не как “пустой социальный абстракт” из стихотворения У. Х. Одена. Лондон терзает “лихорадка”, и он “весь в слезах”. Его “лик” подвергся “странной перемене”, а над его улицами курятся “дым и испарения”, точно над потоками зараженной крови. Неясно, то ли Лондон как единый организм болеет оттого, что болеют его обитатели, то ли наоборот. Конечно, условия жизни в столице были опасны для здоровья людей — ему угрожал сам процесс купли-продажи, без которого не обойтись в этом гигантском центре коммерции и торговли: “Каждому приходилось выбираться из дому за продуктами, и это стало одной из главных причин того, что едва не вымер весь город”. Люди “падали замертво прямо на рынке”, покупая или продавая что-нибудь. Они “вдруг садились и умирали” с зараженными монетами в кармане.

Читая книгу Дефо, мы находим в ней и другой печальный образ. Это образ города, где “столько же тюрем, сколько заколоченных домов”. Метафора заточения неоднократно использовалась авторами, писавшими о Лондоне, но во время Великой чумы многие его жители оказались плененными в буквальном смысле. Символизм красного креста и слов “Да смилуется над нами Господь” не ускользнул от внимания мифографов города, но степень общественного контроля, пожалуй, была ими недооценена. Конечно, многим удалось бежать — одни уходили по крышам, другие перебирались через садовую стену, а кое-кто даже убивал ночных сторожей ради того, чтобы вырваться на свободу, — однако теоретически каждая улица и каждый дом превратились в острог.

Закон, гласивший, что “каждая могила должна иметь не менее шести футов в глубину”, был издан именно тогда и оставался в силе в течение трех столетий. Все нищие изгонялись. Публичные сборища были запрещены. Порядок в городе, который всегда изобиловал одержимыми самого разного сорта, приходилось наводить с помощью крутых и решительных мер. Поэтому представители власти и стали превращать дома в тюрьмы, “заколачивая” их — мера, которую даже в ту пору многие считали и жестокой, и бессмысленной. Но в городе тюрем это было естественной и инстинктивной реакцией муниципального руководства на разразившееся бедствие.

Приводя множество историй и подробностей, Дефо рисует перед нами картину “города, целиком предавшегося отчаянию”. Из его повествования ясно, что горожане быстро скатились к суеверию и верованиям примитивного характера. На улицах царило сущее безумие: пророки, толкователи снов, предсказатели судьбы и астрологи “запугивали народ до последней степени”. Многие, опасаясь внезапной смерти, выбегали на улицы, чтобы повиниться в совершенных ими преступлениях — убийствах или кражах. В разгар эпидемии люди искренне верили в то, что “Господь решил положить конец существованию этого несчастного города”, и в результате впадали “в буйство и помешательство”. Дэниел Дефо знал город очень хорошо — возможно, лучше любого из своих современников — и сделал вывод, что “смятение, господствовавшее тогда в умах лондонцев, немало способствовало гибели многих из них”.

Город переполнили “маги и колдуны… знахари и прочие шарлатаны”, которые расклеивали повсюду афиши с предложениями своих услуг и продавали отчаявшимся пилюли, микстуры, целебные патоки и “чумную воду”. В харчевне “У ангела”, расположенной “близ Большого Канала на Чипсайде”, был вывешен перечень лекарственных снадобий, а в трактире “Зеленый дракон” в том же районе продавался “чудодейственный Электуарий против чумы по шесть пенсов за пинту”.

В Лондоне всегда хватало целителей и врачевателей, лекарей и гипнотизеров всех мастей. Возможно, царившая в городе нервозность порождала физические недуги, от которых люди пытались излечиться, принимая всевозможные “эликсиры”. В Лондоне XIV века эффективность целебных трав определялась с помощью церковного календаря и различных гороскопов. Первыми хирургами были священнослужители. В XIII столетии папская власть запретила им “проливать кровь”. После этого везде появились светские хирурги и врачи. Однако не все они прошли положенный десятилетний курс ученичества, и в начале XVI столетия было объявлено, что “наука исцеления и врачевания” практикуется “ткачами, кузнецами и женщинами”, которые пользовались в своем лекарском ремесле “магией и колдовством”. Считалось, например, что целебными свойствами обладают вода, выпитая из черепа повешенного, и прикосновение к телу больного руки мертвеца.

В XVII веке лондонские знахари и целители тоже были в фаворе, и Чарлз Маки не случайно отвел им так много места в своей работе, посвященной описанию распространенных в ту пору заблуждений и суеверий. В начале 1660-х, когда на Линкольнс-инн-филдс поселился целитель Валентайн Грейтракс, “в Лондоне только и говорили что о творимых им чудесах, и чудодею этому оказывали поддержку в столь высоких кругах, что сбитая с толку публика верила ему, почти не спрашивая доказательств”. Другой шарлатан сделал карьеру, воздействуя на лондонцев своей “магнетической силой”. Травники лечили от цинги ложечницей, собранной на берегах Темзы; предлагались и гораздо более опасные для здоровья средства под названиями “Дух жемчуга” и “Золотая эссенция”. Некоторые знахари и знахарки определяли причину хвори, изучая мочу больного (это называлось “наукой ночного горшка”) или его родимые пятна. Этим положено было заниматься седьмому ребенку от седьмого ребенка, и многие объявляли себя таковыми, хотя в действительности ими не были.

Некий Уильям Салмон, практиковавший у самых ворот больницы Св. Варфоломея, утверждал, будто он излечил “Амброза Уэбба с Уэстбери-стрит близ “Трех компасов” от сильного кровотечения из носа; юного сына Уильяма Огбена, портного с Барнаби-стрит близ “Черного Парня”, от долгой и изнурительной лихорадки и помешательства… Николаса Эрла с Лонг-элли близ “Чаши” от водянки; Джоан Ингрем с Мур-филдс близ “Медведя” от подагры и Энтони Джестура из Уоппинга близ “Петуха” от чахотки”. Конкретность этого объявления весьма убедительна. Кроме того, оно позволяет сделать вывод, что место жительства простого лондонца обычно определялось по названию ближайшего к нему трактира.

По-видимому, Уильям Салмон и впрямь успешно исцелял больных; как современным терапевтам, ему особенно хорошо удавалось излечивать ту “меланхолию”, которая так часто поражала городских жителей. Он сам был лондонским оригиналом — немного фокусником, немного чародеем и немного врачом. Родился он летом 1644 года и сначала был подручным у знахаря, а затем начал продавать свой собственный “Эликсир жизни”. Занимался Салмон и просветительством: его книга “Медицинский синопсис, или Краткое изложение астрологических, галенических и химических методов врачевания”, впервые вышедшая в 1671 году, выдержала по меньшей мере четыре издания. Он написал и еще несколько популярных книг, посвященных не только медицине, но также математике и черчению, однако наибольшим успехом пользовался у читателей его “Лондонский альманах” с пророчествами, стиль которых затем перенял или украл у него Фрэнсис Мур. Перемещения “приемной” Салмона по городу можно проследить с большой точностью: со Смитфилда на Солсбери-корт близ Флит-стрит, оттуда на Блу-Балкони у канала неподалеку от Холборнского моста, а затем на Митр-корт рядом с той же Флит-стрит. Подобно многим лондонцам, он примкнул к крайним радикалам, вступив в секту, которая называлась “Новое религиозное братство свободных мыслителей” и собиралась у Дома торговцев кожей. Потом, будучи уже в годах, он начал заниматься анатомией.

В 1714 году он скончался, оставив после себя два микроскопа и библиотеку, количество книг в которой превышало три тысячи.

Конечно, целительством занимались и люди более благородного происхождения, хотя не обязательно более ученые: они действовали под эгидой Общества хирургов-цирюльников (позже разделившегося на общества хирургов и цирюльников) или Медицинского колледжа. Последний занимал дом (с крышей, “издалека напоминающей позолоченную пилюлю”) на Уорик-лейн, близ Ньюгейтской тюрьмы, откуда по большей части и добывались необходимые врачам анатомические пособия. Уроки по анатомии были здесь главным и самым притягательным мероприятием. Проводились они в центральном зале — именно там происходит действие “Награды за жестокость” Хогарта, на которой изображено, как тщательно и придирчиво расчленяется тело несчастного убийцы Тома Ниро. Это называлось “театром” и действительно стало неотъемлемой частью спектакля лондонской жизни. Использование трупов повешенных для вскрытия изучения было старинным обычаем — мы читаем, что “для рассмотрения внутренности тела необходима восковая свеча”, — но в более поздние годы с помощью трупов исследовались еще и свойства электричества. В 1803 году один только что казненный убийца был “гальванизирован”, в результате чего один его глаз открылся, а правая рука поднялась. Чарлз Найт сообщает, что преподаватель, проводивший опыт, “тем же вечером скончался от потрясения”. Несколько раньше, в 1740-м, образец только собрались вскрыть, как он вдруг “выбросил свою руку вверх, в лицо врачу, и случайно порезал его губы ланцетом”. Избежав таким образом ножа, он сел на стул, испуская стоны и находясь “в великом волнении”; наконец он пришел в себя и стал “горячо умолять”, чтобы к нему привели мать.

Гравюра Хогарта имеет вихреобразную композицию: циклическая комплементарность ее деталей напоминает круги жизни Тома Ниро в аду Лондона. Кроме того, она словно демонстрирует связь между жестокостью самого Ниро и бессердечием врачей, которые потрошат его тело. Характер Ниро сложился под влиянием жестокой улицы, так что он стал образчиком худшего лондонского типа. Однако он не столь уж сильно отличается от хирурга, с наслаждением погружающего скальпель в его глазницу. Хогарт писал этот персонаж с хирурга по имени Джон Фрик. В этом городе все связано между собой. Скелеты двух знаменитых преступников, некогда висевшие в нишах анатомического театра, можно и теперь увидеть в музее Королевского хирургического колледжа. Джонатан Уайлд, самый известный лондонский злодей XVIII века, и Уильям Кордер, убийца Марии Мартин (его преступление нарекли “убийством в красном амбаре”), нынче висят рядом как участники старинного лондонского спектакля. В той же галерее можно найти и великана-ирландца Чарлза Бирна: его гигантский скелет высотой в семь футов десять дюймов помещен бок о бок с крохотными останками Каролины Кречеми, рост которой составлял всего один фут и десять с половиной дюймов. Они были лондонскими “уродами” и после своей смерти продолжают тешить публику, охочую до зрелищ.

Лондонские аптекари, как и анатомы, любили сценические эффекты. Обычно они одевались в черное, а в каждой аптеке, пусть даже самой скромной, непременно хранились череп и большая книга, написанная на каком-нибудь древнем языке. Здесь торговали травами и порошками, эликсирами и пилюлями, микстурами и зубным порошком, помадой и приворотным зельем. Самый богатый выбор травяных снадобий предлагался на Камомайл-стрит и Баклерсбери. В “Приключениях Родрика Рэндома” Смоллетта (1748) имеется перечень профессиональных уловок: “Устричные раковины он умел превращать в глаза краба, простое растительное масло в сладкое миндальное… воду из Темзы в aqua cinnamomi [настой из листьев и цветов корицы и коричного лавра]… если же пациенту было предписано какое-нибудь самое обыкновенное лекарство, он всегда заботливо изменял его цвет, либо вкус, или и то и другое так, чтобы невозможно было его распознать”1.

Сами снадобья менялись в соответствии с модой. В XVII веке среди них были мох, копченые конские яички, майская роса и белена. В XVIII столетии нам встречаются мускатный орех и пауки, обернутые в собственную паутину. В книгах XIX века мы читаем о “турецком ревене и серной кислоте”. В начале XX в Ист-энде продавались “железное желе, мазь “Замбук”, соль плода Ино, легочный тоник Оубриджа, кровяная микстура Кларка”. Шотландские пилюли Андерсона, впервые предложенные миру в 1635 году, “находились в продаже вплоть до 1876-го”.

Повествуя о Великой чуме, Дефо подчеркивает легковерие простых лондонцев, которые в надежде отпугнуть подкрадывающуюся заразу носили на себе “амулеты, талисманы, пузырьки с волшебными эликсирами”. У некоторых в карманах лежали бумажки или печати со знаками зодиака или словом “абракадабра”. Люди вновь вернулись к язычеству, властвовавшему над городом с тех пор, как в Дагнеме был вырезан первый деревянный идол (2200 год до н. э.).