1

Тема: Глава 20.Чума на вашу голову. Часть 2

К югу от реки, близ Уолуорт-роуд, есть музей, где хранится так называемая “коллекция Ловетта” — собрание лондонских талисманов, амулетов и прочих вещиц того же рода. Это настоящая выставка лондонских суеверий, и разнообразие ее экспонатов свидетельствует о том, что город впитал в себя все традиции, связанные с магией и ритуалом, как местные, так и привозные. В 1916 году из Ист-энда были доставлены “пять камешков неправильной формы на одной нитке” — согласно музейному каталогу, их следовало “вешать на угол кровати, чтобы отогнать кошмары”. В том же году поступила и “серовато-белая трубочка, накрепко завязанная с обоих концов и наполненная ртутью”. Она служила средством от ревматизма. Шкура серой кошки излечивала от коклюша, а “кожаная туфелька, выкрашенная в золотой цвет”, приносила удачу. Из Клэпема прибыла подушечка для булавок, сделанная в форме костяшки для домино с семью точками, а из восточного Лондона — ключик на шнурке, охранявший своего хозяина от ведьм, и ожерелье из янтаря и других камней, которое носили в 1917 году, “чтобы вернуть себе здоровье”. В Баркинге икали корни мандрагоры, которые, когда их вынимают из земли, кричат, точно малые дети. В музее есть монетки, приносящие богатство, кусочки пирита, отвращающие удар молнии (“желуди с дерева бога грома”), коровьи сердца, бараньи рога и ослиные подковы, когда-то служившие амулетами. Здесь же хранится и набалдашник волшебной палочки, или посоха, одного лондонского волшебника, с выгравированной на нем соломоновой печатью: он был сделан в XIV веке, а потом, утерянный, очутился на дне реки. Вплоть до 1915 года в Ист-энде бытовал обычай отрезать прядь волос у больного ребенка. Эту прядь клали в сандвич и отдавали его первой встречной собаке; тогда хворь покидала ребенка и поселялась в организме невезучего животного. В том же Ист-энде многие женщины и девочки носили на шее синие бусы “как талисман, предохраняющий от бронхита”; такие бусы по цене в полпенни за штуку сотнями продавались в мелких лавчонках, “где торговали обыкновенно женщины преклонного возраста”. Как правило, умерших хоронили прямо в этих бусах. В начале XX века молодые жительницы Лондона часто посещали травников с целью приобрести у них корень дубровки или “драконью кровь” — камедь с Суматры — в качестве приворотного зелья.

В любопытной книге Эдварда Ловетта “Магия в современном Лондоне”, опубликованной в 1925 году, сообщается, что акульи зубы, найденные в лондонской глине, считались хорошим средством от колик. В Камберуэлле было принято заворачивать подковы в красные тряпки, чтобы избавиться от кошмаров, а Майл-энд был известен как место, где можно “заговорить” болезнь ребенка. Когда у ист-эндского рыночного торговца не ладились дела, он восклицал: “Ах! Наверное, я забыл поклониться молодой луне!” Логично, что у жителей города, почти поголовно занятых коммерцией, вошло в привычку просить у судьбы денег при виде падающей звезды. Камешки необычной формы лондонцы держали на своих каминных полках как талисманы, и с той же целью они вешали в церквах средневекового города серебряные подобия человеческих конечностей. Одна женщина из Уайтчепела рассказала исследователю, что при переезде полагается заставить кошку обежать одну из комнат, чтобы она “привыкла” к новому месту. Есть также интересные сообщения о “кошачьих захоронениях” в стенах некоторых домов. Плодные оболочки продавались по восемнадцать пенсов за штуку — считалось, что они не позволяют их обладателю утонуть, — но в годы Первой мировой войны, когда опасность внезапной гибели возросла, их цена подскочила до двух фунтов. На лондонских рынках до недавнего времени можно было приобрести неолитические каменные топоры и кремневые наконечники для стрел, служившие громоотводом.

Лондон смахивает на острог, и потому совсем неудивительно, что ключи здесь всегда почитались священным предметом. Они ассоциировались с магией и демонами; согласно Питеру Лайнбо, автору книги “Лондонские висельники”, искусство взламывания замков называли “черным ремеслом”, а самый ходовой инструмент взломщиков — “талисманом” (charm). Ключи применялись для проверки подозреваемых: на стержень ключа помещали имя человека, и его вина считалась доказанной, если ключ сдвигался или “вздрагивал”. На дверях проституток часто красовался “большой нарисованный ключ”, и многие ночные охотницы носили на шее ключик как символ своей профессии.

В одном отчете XVIII века, где идет речь о штурме Ньюгейтской тюрьмы, есть характерный эпизод. Вернувшись к себе домой, один из мятежников заявляет: “Я добыл ключи от Ньюгейта”. Позже, во время процесса, судья задает вопрос об этих ключах его соседу по квартире: “Значит, вы не стали трогать их, поскольку боялись порчи?” — “Да я бы и близко к ним не подошел”.

Пациентам Бедлама, отказывавшимся принимать лекарства, разжимали челюсти специальным металлическим ключом.

Во время чумы на главных улицах города видели призраков; впрочем, привидения беспокоили лондонцев испокон веку. Прекрасный кирпичный дом на южной стороне церковного двора в Кларкенуэлле редко удавалось сдать из-за его плохой репутации. Дом номер семь по Паркер-стрит, близ Друри-лейн, тоже пользовался дурной славой и в конце концов был снесен. В одной из комнат дома номер 23 на той же улице кто-то умер, и с тех пор там иногда раздавался “пугающий шум”. Дом с привидениями, “пустовавший долгое время”, был на Беркли-сквер, а еще один — на Куинс-гейте. Ж. П. Гроле, посетивший город в XVIII столетии, отмечает, что “на практике лондонцы сильно боятся привидений, хотя в теории они их высмеивают”. Другой путешественник того же периода бывал в лондонских театрах и заметил, что призраки в шекспировских трагедиях вызывают у зрителей “изумление, испуг и даже ужас… достигающие такой степени, словно все это происходит в действительности”. Часто писали, что в силу особенностей своего города лондонцы с трудом отличают сценический вымысел от реальности, но более важно то, что подобные сообщения свидетельствуют об их поразительном легковерии. В середине XVI века была схвачена девушка, которая намеренно говорила “потусторонним” голосом в доме близ Олдерсгейта, что “весьма угнетало жителей всего города”. Можно представить себе молву, рассказы, передававшиеся из уст в уста, и посеянный ими страх.

Лондонский писатель Алеф передает другую историю. В начале 1762 года жители города были твердо убеждены, что в одном доме на Кок-лейн, в ту пору “шумной, узкой и полутемной улочке”, обитает дух, умеющий издавать скрипы и стуки, — он получил прозвище “Непоседа Фанни”. Этот дух вселился в жившую там девушку, которая “постоянно производила загадочные звуки, хотя руки и ноги ее были связаны и закутаны”. Тысячи лондонцев стекались на Кок-лейн, и тем, кто был не самого низкого звания, дозволялось посещать спальню девушки по пятьдесят человек зараз, “так что она едва не задыхалась от смрада”. Для проверки поступивших жалоб была создана комиссия из уважаемых лондонцев — в их число входил и суеверный Сэмюэл Джонсон, — объявившая в своем отчете, что девушка “обладает удивительным умением изображать шумы”. Ее отца приковали к позорному столбу в конце Кок-лейн, однако “люди выражали ему сочувствие”. Тем дело и кончилось — так Лондон пережил еще одно странное приключение. Иногда кажется, будто он и сам превратился в призрачный город, столь полный образами прошлого, что они не дают покоя его нынешним обитателям.

“Излингтонский призрак” посещал участок земли рядом с церковью Троицы на Клаудсли-сквер, вызывая “чудесное сотрясение во многих местах, так что земля вспухала и подымалась со всех сторон”; Майкл Фарадей якобы и теперь заглядывает на телефонную станцию на Брайд-стрит — прежде она была молитвенным домом, где встречались его собратья по вере, гласситы. В разных уголках Лондона видели лорда Холланда и Дэна Лино, Дика Терпина и Анни Чапмен. Старинные больницы и городские церкви оказались весьма подходящей территорией для прогулок потусторонних существ; на отрезке Суэйнс-лейн в Хайгейте близ кладбища их также замечали многократно. Свой призрак есть в Отделе Востока Британского музея, а в один из домов на Дин-стрит залетает призрачный дрозд, которого наблюдали представители многих поколений. Дочь графа Холланда, прогуливаясь по Кенсингтон-гарденс, встретила “призрака, имеющего ее собственное обличье и манеры, словно бы ее отражение в зеркале”; месяц спустя она умерла. Приходский священник увидел на своей кафедре в церкви Сент-Бартоломью в Смитфилде призрачного проповедника “в черной кальвинистской сутане… он обращался к невидимой пастве с величайшим пылом, неистово жестикулируя, наклоняясь над кафедрой то вправо, то влево и стуча рукой по подушечкам, лежавшим перед ним, и во все это время уста его двигались, словно речь лилась из них потоком”.

Лондонский Тауэр, конечно, оказался естественным приютом для многих духов. Здесь можно было встретить знакомых персонажей, среди них Уолтера Рэли и Анну Болейн. Последнюю опознали в “белой фигуре” сразу три человека, и солдат, стоявший на часах у квартиры лейтенанта, “упал замертво, потеряв сознание”. Его отдали под трибунал, но впоследствии оправдали. Призрак медведя “просочился из-под двери” сокровищницы британской короны, и увидевший его караульный умер через два дня. Здесь стоит вспомнить, что некогда в Тауэре действительно размещался зверинец. Один из самых необычных призраков явился хранителю сокровищницы и его жене: они сидели за столом в главной комнате этой пресловутой сокровищницы, и вдруг в воздухе возникла “стеклянная трубка толщиной с мою руку”. В ней была “какая-то густая жидкость, белая и светло-лазурная… она постоянно перекатывалась и смешивалась внутри цилиндра”. Предмет приблизился к жене хранителя, которая воскликнула: “Боже! Оно меня схватило!” — а затем пересек комнату и растаял.

Есть и другие места, внушающие лондонцам страх. Говорят, что во время отлива близ Грейвсенда до сих пор раздаются крики евреев, утопленных в 1290 году, когда они подверглись массовому истреблению. “Поле сорока шагов”, теперь находящееся около Гордон-сквер, считалось “зачарованным” или “проклятым” — как кому нравится. Когда-то здесь собирали подорожник, листья которого помогали увидеть вещий сон, но более важно то, что на этом самом месте двое братьев убили друг друга на дуэли. Следы их роковых шагов якобы не стерлись до конца, а там, где произошло это двойное убийство, не росла трава. Саути действительно удалось рассмотреть очертания семидесяти шести отпечатков “размером с крупную человеческую ногу и примерно трех дюймов в глубину”, а летом 1800 года, как раз перед застройкой поля, Моузер “насчитал их более сорока”.

В 1830-х Вашингтон Ирвинг изучал нравы обитателей “Малой Британии” — района, расположенного за Смитфилдом, близ Олдерсгейта. “У них вызывают тревогу кометы и затмения, — писал он под псевдонимом “Джеффри Крейон, джентльмен”, — а если ночью уныло завоет собака, это почитается верной приметой смерти”. Он также перечислил “игры и обычаи” населения. Мы можем включить сюда древний ритуал “обивания границ” прихода, изначальная цель которого состоит в том, чтобы ударами прогнать дьявола; когда-то приютских детей хлестали на каждой границе веточками белой ивы, но ближе к нашему времени стали просто стучать палками по стенам. Всего в городе ежегодно происходит около пятидесяти шести различных церемоний, от “Клятвы на рогах” в Хайгейте до “Вынесения вердикта после пробы монет” в Голдсмитс-холле, но самыми долгоживущими (хотя, пожалуй, и не самыми привлекательными) являются ритуалы Майского праздника.

Во время церемоний, о которых мы имеем первые письменные упоминания, лондонские “веселые молочницы” шествовали, держа на головах вместо своих обычных бадеек “пирамиды из серебряных блюд”; это звучит странно, однако указанный обычай имеет весьма древние, “варварские” корни. Молочницы вряд ли были так уж веселы — из всех городских занятий их профессия была самой тяжелой и малооплачиваемой, — и в этих серебряных блюдах, взятых под залог в ломбарде, можно увидеть символ их финансового закрепощения в течение всего остального года. Первое мая было также днем половой свободы, и этот знаменательный факт нашел отражение в позднейших шествиях, когда к молочницам присоединились молодые трубочисты. Гроле сообщает, что их черные лица “выбелены мукой, головы покрыты париками, напудренными и белыми как снег, а одежда украшена бумажными кружевами; и все же, несмотря на сей шутовской наряд, они серьезны, как гробовщики на похоронах”. Подобно шахтерам, трубочисты всегда ассоциировались с темными силами и половой распущенностью; отсюда и их появление в Майский день. Но кроме того, жизнь обходилась с юными трубочистами суровее, чем со всеми прочими лондонскими детьми (неудивительно, что они были так серьезны!). Многие получали на своей работе ожоги и увечья, а то и погибали: ведь им приходилось карабкаться вверх по дымоходам, счищая по дороге сажу и копоть. И в награду за этот тяжелый труд и мучения им доставался лишь один день беззаботных игрищ в году.

Есть очень интересная картина, написанная около 1730 года, — она называется “Продавщица сыворотки и творога на Чипсайде”. На ней изображена слепая девушка, сидящая у источника, где горожане набирали воду, и протягивающая руку трем мальчикам- трубочистам. Этот уличный источник был обычным местом их сборищ, и на картине они выглядят буквально как живые. У двоих лица такие черные, что видны лишь глаза и рты. Все они очень маленькие, и у одного, похоже, покалечена спина. Они кажутся гротескными порождениями города, и в их фигурах чувствуется подспудная угроза, направленная против слепой и очень бледной уличной торговки. Поэтому можно предположить, что во время майского шествия трубочистов подобная угроза как бы символически уничтожалась смехом. Впрочем, как и все лондонские обряды, эта церемония со временем стала более причудливой, и в XVIII веке в ней появилось новое действующее лицо — “Зеленый человек”, покрытый ветками и листьями. Его называли еще Зеленым Джеком или просто Зеленым, — в компании молочниц и трубочистов он разгуливал по разным приходам как живописный провозвестник весны. Постепенно майские шествия стали разыгрываться только бродячими артистами, а затем и вовсе исчезли.

Однако лондонцы не окончательно расстались с суевериями. Город по-прежнему остается загадочным: в нем царят мистический хаос и сумятица, и внести в них порядок, обуздать их помогают горожанам приметы. Сэмюэл Джонсон, этот великий приемный сын Лондона, проходя по Флит-стрит, непременно дотрагивался до каждого столба на ее обочине. На многих лондонских улицах нет домов под тринадцатым номером — в число таких улиц входят Флит-стрит, Парк-лейн, Оксфорд-стрит, Прейд-стрит, Сент-Джеймс-стрит, Хеймаркет и Гроувенор-стрит.Но и само направление улицы имеет, на взгляд некоторых, магическую подоплеку. Предпринималось множество попыток выявить структуру города с помощью “связующих линий”, или “связок” (leys), соединяющих места, расположенные на одной прямой. Одна такая линия соединяет Хайгейт-хилл на севере с Поллард-хиллом в Норбери, на юге, — вдоль нее выстроилось огромное количество церквей и молитвенных домов. Были попытки соединить церкви, построенные Николасом Хоксмуром, или уловить закономерность в расположении церкви Сент-Панкрас, Британского музея и Гринвичской обсерватории на фоне общего топографического рисунка. В каком-то смысле это возрождение магии земли, которую практиковали кельтские племена, обитавшие в здешних краях, однако тут сказываются и могучие чары самого места.

Именно эти чары воспевал Уильям Блейк, описывая, как идет по городу мифический Лос: “Покуда не достиг он Стратфорда, а после — Степни,/ Острова Псов Льюты и переулков на брегу реки, — / Так шел он, примечая любую мелочь на пути”. Такие “мелочи”, касающиеся, в частности, скорбных дней Великой чумы, и помогают возродить жизнь и историю города.